Ссылки для упрощенного доступа

Давным-давно, когда в природе еще не было проекта "Бессмертный полк", мой дед, Дмитрий Павлович Филимонов – ветеран войны и труда, отыскал в чулане свой официальный орденоносный портрет, тридцать лет украшавший аллею Трудовой Славы перед заводом "Сибмотор", и спросил у меня: "Что с ним делать? Наверное, приколочу на палку и выйду девятого мая на парад".

Полвека прожив в Сибири, он всю жизнь оставался ироничным одесситом, для которого идиотизм и идеология – это однокоренные слова.

Только однажды, в далеком детстве, мой дед поддался гипнозу верховной власти. Рожденный в Одессе 21 декабря 1920 года, в один день со Сталиным, он сообщил об этом факте вождю народов в поздравительной открытке, которую по собственной инициативе отправил тирану из голодного Киева. За свое нахальство тринадцатилетний Митя (как его звали в семье) получил из Кремля посылку с конструктором.

Потом он вырос и в 1938 году поступил в МАРХИ, потому что мечтал стать вторым Лекорбюзье. Но в следующем году началась война с финнами, Дмитрий был призван в РККА, где его по-быстрому обучили управлять допотопным бипланом, и уже через пару месяцев он летал бомбить линию Маннергейма.

Летом сорок второго открылась воздушная трасса Красноярск-Аляска, по которой мой дед летал за птичками ленд-лиза – американскими "Аэрокобрами" и "Апачами". Это было единственное заграничное путешествие в его жизни

В июне 1941-го его самого разбомбили немцы, буквально на второй день вторжения. Ни один самолет не успел взлететь с аэродрома, где была дислоцирована воздушная дивизия, в которой служил Дмитрий. Однако безлошадными советские летчики оставались недолго. Летом сорок второго открылась воздушная трасса Красноярск – Аляска, по которой мой дед летал за птичками ленд-лиза – американскими "Аэрокобрами" и "Апачами". Это было единственное заграничное путешествие в его жизни, если не считать бомбежек Кенигсберга весной 1945 года, о которых он рассказывал с удовольствием. Говорил, что тогда, в апреле, родину Канта бомбили "погремушками": так летчики называли оружие устрашения – бочки из-под керосина, которые дырявили ломом и наполняли для грохота обломками кирпича. Сброшенные с высоты 500–1000 метров, погремушки неслись к земле, издавая дикие звуки. После войны кирпичи, упавшие в немецкую почву, проросли типовыми советскими жилищами. Так появился Калининград.

Моему деду очень нравилась идея потешного бомбометания. Годы спустя он озвучивал кёнигсбергский эпизод на школьных утренниках, посвященных Дню Победы. История отлично подходила для утренников: все остались живы, фашисты наложили в штаны – есть над чем посмеяться.

О других эпизодах войны Дмитрий Павлович вспоминать не любил, отшучивался, что "летал, как бабочка, над театрами военных действий" и ничего не видел, потому что все время приходилось следить за приборами.

В 1946 году он был демобилизован, но в МАРХИ не вернулся, оставил юношескую мечту о карьере архитектора и уехал с молодой женой (моей бабушкой) в Сибирь, где они свили уютное семейное гнездо.

Рассказывая эту историю в своем романе "Рецепты сотворения мира", я пытался воспроизвести ироничный повествовательный стиль моего деда, но не до конца преуспел. Потому что урожденному сибиряку невозможно тягаться в насмешливости с одесситом.

Как я уже говорил, Дмитрий Павлович и его жена жили в Сибири полвека, долго и счастливо. Они даже пережили советскую власть.

Помню, как 19 августа 1991 года я, босоногий мальчик, прибежал к деду с криком: "Путч в Москве! Ты слышал?" В этот момент дед столярничал, мастерил очередную книжную полку для расширения бабушкиной библиотеки:

– Ну, слышал, – сказал он. – И что ты орешь, как белый медведь в теплую погоду?

– Так ведь – переворот, танки, диктатура! Как ты к этому относишься?

– С полным спокойствием, – ответил дед, филигранно подгоняя одну доску к другой.

– Как ты, человек, переживший голодомор и репрессии, можешь так равнодушно наблюдать реванш сталинистов?

– А что эти м… сделают с этой страной? – ответил он вопросом на вопрос и начал покрывать готовую полку прозрачным лаком.

Десятилетия спустя я понимаю, насколько он был прав. Не проходит и года, чтобы в памяти не звучали его слова: с этой страной ничего не сделаешь. Вот и в этом году, извините за неровный почерк…

Андрей Филимонов – томский писатель и журналист

Высказанные в рубрике "Мнения" точки зрения могут не совпадать с позицией редакции

External Widget cannot be rendered.

XS
SM
MD
LG